Филолог о литературе, языке и нейросетях: 10 разговоров с Борисом Ореховым

Я позвал в подкаст филолога, не очень понимая, зачем он предпринимателю. Разговор про Пушкина и школьную программу казался приятным отступлением от основных тем журнала — здоровья, состояния, мышления. Через час я понял, что отступления не было. Мы говорили о том же: о языке, в котором мы живём, и о том, что он делает с головой.

Моим собеседником был Борис Орехов — кандидат филологических наук, специалист по цифровым гуманитарным наукам из НИУ ВШЭ, автор книги «Электронная лира» (ЕУСПб, 2026). Человек, который одновременно читает Пушкина с лупой и обучает нейросети писать стихи. По одному разговору вышло десять статей. Эта — карта, чтобы в них не заблудиться.

Зачем предпринимателю филолог

Всё, что я делаю в работе, — это текст. Письма, договоры, презентации, разговоры с командой, внутренний монолог по дороге домой. Если язык, которым я пользуюсь, беден и заимствован, то и мысль будет вторичной. Если он точен — я быстрее понимаю, что на самом деле хочу, и меньше трачу сил на самообман.

Борис показал мне это на классике. Пушкин, Лермонтов, Набоков в его рассказе — не памятники, а мастера, у которых можно подсмотреть приём. Приём внимания к деталям, приём различения «что сказано» и «как сказано», приём терпеливой работы над строкой вместо ожидания вдохновения. Каждый из них — навык, который переносится в жизнь буквально: в то, как я читаю отчёт, слушаю собеседника и переписываю письмо в четвёртый раз.

Десять статей я разложил по трём темам. Первая — про Пушкина и язык. Вторая — про чтение и школу. Третья — про нейросети и текст. Читать можно с любой.

Пушкин и язык

Пушкин не создавал русский язык

Формулу «Пушкин — создатель современного русского языка» мы повторяем с первого класса, не задумываясь. Борис разбирает её по частям: язык существовал и был развит задолго до Пушкина, слов и грамматики он не изобретал. Его заслуга — стилистическая. До него устная и письменная речь жили в разных регистрах, и писать «как говоришь» считалось дурным тоном. Пушкин это право узаконил. Миф о «создателе» живуч, потому что культуре нужен один царь, и этот трон оказался занят. Подробно — в статье Пушкин не создавал русский язык: миф о «создателе», в который мы верим зря.

Об искусстве медленного чтения

Самый практичный разговор цикла. Мы берём одну повесть — «Станционного смотрителя» — и одну деталь: в момент приезда гусара Минского Дуня шьёт себе платье. Для школьника это бытовая мелочь. Для филолога — улика: действие, направленное в будущее, знак, что девушка уже решила уехать. Дальше сюжет переворачивается, и обморок Дуни в Петербурге читается не как страх, а как стыд перед отцом. Классика — не история, а устройство текста, и читать её нужно как детектив. Разбор — в статье Об искусстве медленного чтения: что прячет платье Дуни в «Станционном смотрителе».

Миф о «загадочной русской душе»

Откуда на Западе стереотип о вечно тоскующих русских? Ответ Бориса неожиданный: его придумал перевод. Литература — это «что произошло» и «как рассказано»; перевод передаёт первое и теряет второе. Достоевский в переводе выигрывает: уходят шероховатости, остаётся концентрированный надрыв. Пушкин проигрывает: его точность непереводима. В итоге мир знает Россию через переводного Достоевского, а не через Пушкина — отсюда и «душа». Статья — Миф о «загадочной русской душе»: почему его придумал перевод, а не менталитет.

Почему немцы считают Лермонтова подражателем

Продолжение темы перевода на примере Лермонтова. Он усвоил схемы европейского романтизма, и при обратном переводе на немецкий от него остаётся только знакомая немцам схема — «скучный подражатель Гейне». Гений Лермонтова зашит в русском языке, в ритме и точности слова, и это невозможно вывезти за границу. Для меня это был важный тезис о ценности национальной литературы: она непереносима, как и хорошая мысль, привязанная к своему языку. Статья — Почему немцы считают Лермонтова скучным подражателем, а мы — гением.

Чтение и школа

Уроки литературы убивают любовь к чтению?

Почему после школы классика пылится на полке? Борис снимает вину с текстов и переносит её на оптику. Школа спрашивает «что хотел сказать автор» и почти никогда — «как это сделано». А удовольствие от классики именно во втором: в приёме, детали, «пасхалке» для внимательного читателя. Заодно он разбирает миф о чтении как тренажёре для мозга: навыки от сложных занятий почти не переносятся, Толстой учит получать удовольствие от Толстого. Статья — Уроки литературы убивают любовь к чтению?.

Свой-чужой: как Гайдай заменил Лермонтова

В России литература долго заменяла публицистику, трибуну и философию, а заодно работала паролем «свой-чужой»: по цитате понимали, с кем имеют дело. Потом эту функцию забрали советские кинокомедии, в первую очередь Гайдай. Теперь и этот код рассыпается: у новых поколений нет общего знаменателя. Вывод Бориса без ностальгии: литература возвращается к исходной роли — источника эстетического удовольствия — и становится клубом для немногих. Статья — Свой-чужой: как цитаты из Гайдая заменили Лермонтова и почему чтение стало элитарным досугом.

Умные люди учат языки, или языки делают нас умнее?

Разговор, который я вспоминаю каждый раз, когда бросаю очередное приложение для английского. Связь между знанием языков и успешностью есть, но она не доказывает, что языки «прокачивают» мозг. Гипотеза Бориса — зависимость обратная: амбициозный человек сам идёт учить язык как инструмент. Язык — ключ к культуре, текстам и людям, а не гантеля для интеллекта. И если он заброшен, дело, скорее всего, не в дисциплине, а в отсутствии большой цели. Статья — Умные люди учат языки, или языки делают нас умнее?.

Почему Набоков матерился на вопрос о вдохновении

Представление о поэте в трансе — продукт романтизма конца XVIII века, а не вечная истина. Черновики Пушкина показывают десятки вариантов одной строки: работа ювелира, не медиума. Набоков говорил, что видит роман целиком заранее и остаётся только записать — чистая инженерия. Даже алкоголь для многих писателей был не допингом, а способом заглушить разрыв между замыслом и текстом. Мне, человеку, который ждёт «настроения» для важного письма, было полезно услышать: нужны карандаш, бумага и терпение. Статья — Почему Набоков матерился на вопрос о вдохновении: творчество без магии и космоса.

Нейросети и текст

Почему нейросеть не напишет «Евгения Онегина»

Борис не из тех, кто боится ИИ, — он с ним работает. Тем весомее его ответ: генерация текста и литература — разные вещи. У машины нет намерения что-то сказать. Она не различает иерархию текстов: строка Батюшкова и инструкция к пылесосу для неё одинаковы. Осмысленная отсылка к классику в тексте — почти верный признак, что писал человек. После шахмат поэзия стала последним рубежом, потому что там нет формального критерия победы. Статья — Почему нейросеть не напишет «Евгения Онегина»: филолог о последнем рубеже человека.

Текстовый апокалипсис и деградация ИИ

Самый тревожный и одновременно самый обнадёживающий разговор. Нейросети учились на человеческих текстах, но интернет заполняется машинным контентом, и новые модели начинают учиться у старых. Эффект называется коллапсом модели, его описали в Nature в 2024 году: при обучении на сгенерированных данных модель теряет разнообразие и накапливает ошибки. Сценарий «текстового апокалипсиса» — интернет из клише и повторов. Парадокс в том, что выход один: свежие человеческие тексты. Их ценность растёт, а не падает. Статья — Текстовый апокалипсис и деградация ИИ: что случится, если нейросети будут учиться у нейросетей.

Что объединяет десять разговоров

Если свести цикл к одной мысли, она будет такой: язык — это не упаковка, а среда, в которой живёт мышление. Пушкин узаконил живую речь на письме, и русская мысль стала точнее. Перевод теряет «как», и с ним теряется половина смысла. Школа учит «идее», а не устройству текста, и мы разучиваемся видеть детали. Нейросеть генерирует слова без намерения, и текст без человека вырождается.

Для меня как для человека, который живёт в текстах и от состояния головы зависит напрямую, это оказалось руководством к действию. Читать медленно и искать улики. Различать, что сказано и как. Не ждать вдохновения и переписывать. Учить язык под задачу, а не «для развития». И помнить, что мой собственный живой текст — с ошибками, интонацией и намерением — сегодня стоит дороже, чем когда-либо.

Начните с любой из десяти. Я бы начал с платья Дуни — после него классику уже не получится читать по-старому.