Уроки литературы убивают любовь к чтению?

Знакомая картина: десять лет в школе мы «проходим» Толстого, Достоевского и Тургенева, пишем сочинения про «лишних людей» и «духовные искания», а после выпускного томики классики пылятся на полке, уступая место книгам по саморазвитию и сериалам. Почему так происходит? Неужели уроки литературы и правда убивают любовь к чтению? В подкасте с филологом Борисом Ореховым (кандидат филологических наук) мы нашли неожиданный и отрезвляющий ответ.

Литература больше не социальный клей

Борис начинает с исторического наблюдения. Сегодня нам кажется, что чтение классики — что-то само собой разумеющееся, как умение пользоваться ложкой. Но так было не всегда. В русской культуре литература долгое время заменяла собой публицистику, журналистику и даже политическую трибуну.

Более того, она выполняла роль сигнальной системы «свой-чужой». В школе все читали одни и те же книги, и если в разговоре вы вставляли цитату из Лермонтова или Грибоедова, собеседник считывал: «Этот человек из моего культурного круга». Позже эту функцию перехватили советские комедии Гайдая, но суть осталась прежней: общий культурный код объединял миллионы людей. Подробнее об этом — в статье «Свой-чужой: как цитаты из Гайдая заменили Лермонтова».

Однако мир изменился. Появились новые медиа, соцсети, бесконечные сериалы. Литература утратила политическую и социальную значимость. И, как говорит Борис, в этом есть своя правда: она наконец стала тем, чем и должна была быть всегда.

Чтение — просто хобби, как рыбалка или дельтаплан

Вот главный, немного шокирующий тезис гостя: сегодня чтение художественной литературы — элитарный досуг. Не в смысле «для богатых», а в смысле «для тех, кому это искренне интересно».

Мы привыкли думать, что чтение развивает мозг, делает нас тоньше, учит эмпатии. Борис сравнивает это с шахматами. Есть миф, что шахматы тренируют логическое мышление и помогают в бизнесе. Но метаанализ Салы и Гобе 2016 года показал: обучение шахматам почти не переносится на другие навыки. Игра в шахматы учит хорошо играть в шахматы. Точно так же внимательное чтение Толстого учит получать удовольствие от Толстого — и не сделает вас автоматически лучшим менеджером или более чутким супругом.

«Кто-то любит летать на дельтаплане, кто-то любит рыбачить, а кто-то любит читать литературу, — поясняет Борис. — Не нужно преувеличивать значение этого сегмента нашей жизни, но и не стоит его приуменьшать».

Это просто один из способов получать эстетическое удовольствие, не хуже и не лучше других.

Так в чём же вина школы?

Если литература — хобби, почему школа с таким остервенением вдалбливает её в головы всех без разбора? Проблема, по мнению Бориса, не в том, что мы читаем Толстого, а в том, как мы его читаем.

Школа учит видеть в тексте «тему», «идею» и «проблему». Она спрашивает: «Что хотел сказать автор?» Но почти никогда не спрашивает: «Как это сделано?» А именно в ответе на этот вопрос скрыто настоящее удовольствие.

Текст Толстого, при всём его объёме и шутках про «Войну и мир», устроен невероятно сложно и изящно. Борис настаивает: «Если в этом разбираться и его читать, то получаешь огромное удовольствие». Беда в том, что в школе нам не дают литературный микроскоп. Не показывают, почему одно слово стоит на этом месте, а другое — на том. Не объясняют, что платье, которое шьёт Дуня в «Станционном смотрителе», — не просто бытовая деталь, а тихий знак готовящегося побега из отчего дома.

В результате мы выходим из школы с ощущением, что классика — скучная обязаловка, где много страниц и мало действия.

Что делать с этим знанием

Борис предлагает смириться с реальностью. Литература больше не Ковчег Завета и не Грааль. Это прекрасное, сложное, но необязательное занятие. И это нормально, что ваши знакомые до тридцати читают не Гоголя, а книги по тайм-менеджменту. Это тоже чтение, и оно имеет право на жизнь.

Но если вы всё же хотите вернуть себе радость от классики, попробуйте сменить оптику. Не пытайтесь «понять идею». Разглядите, как автор жонглирует словами. Найдите «пасхалки», оставленные для внимательного читателя. Возможно, тогда многострадальный томик «Войны и мира» перестанет быть символом школьной травмы и превратится в источник странного, почти физического удовольствия от мастерства.

Как устроены тексты Толстого, почему Пушкина невозможно перевести, а Достоевский в переводе выигрывает, и зачем филологи используют микроскоп для чтения — в полной версии подкаста с Борисом Ореховым.