Свой-чужой: как цитаты из Гайдая заменили Лермонтова и почему чтение стало элитарным досугом

Культура — это не то, что мы знаем. Это то, по чему нас распознают.

Было время, когда фраза «А судьи кто?» или «Скажи-ка, дядя, ведь недаром» мгновенно определяла, с кем вы имеете дело. Цитата из Грибоедова или Лермонтова работала как пароль. Она говорила: «Я свой. Я читал те же книги, что и ты. Мы из одной культурной стаи». Сегодня этот механизм если не сломан, то серьёзно пересобран. В подкасте с филологом Борисом Ореховым (кандидат филологических наук) мы поговорили о том, как цитаты из Гайдая пришли на смену Лермонтову и что это говорит о судьбе чтения в России.

Литература как система «свой-чужой»

Борис начинает с исторического наблюдения. Уроки литературы в том виде, в каком они существуют в России, — не универсальная мировая практика. Во многих странах такого отдельного предмета в школьной программе нет. У нас он есть потому, что литература в России долгое время заменяла собой всё: публицистику, политическую трибуну, философию, даже психологию.

Но была у неё ещё одна, менее очевидная функция — сигнальная. В стране, где все проходили через единую школьную программу, знание классических текстов становилось маркером принадлежности к культурному слою. Процитировал Лермонтова — и тебя опознали как «своего». Не процитировал — «чужой», с тобой вроде как и говорить не о чем.

«Вот человек понял какую-то цитату, скажем, из Лермонтова, и, значит, он свой, он из моей культуры, я с ним знаком, даже если вижу его первый раз в жизни», — поясняет Борис.

Литература была социальным клеем, объединявшим миллионы людей поверх сословных и географических границ.

Гайдай приходит на смену

Времена меняются. В какой-то момент ту же функцию взяли на себя советские кинокомедии. Цитаты из «Бриллиантовой руки», «Иван Васильевич меняет профессию» или «Кавказской пленницы» стали новым культурным кодом. Работали они точно так же: процитировал — свой, не понял — чужак.

«Потом на некоторое время советские комедии приобрели такой же статус, — замечает Борис. — Часть нашего культурного кода — это цитаты из Гайдая, из его фильмов».

Но и этот пласт постепенно уходит. Для поколений, выросших на YouTube и стриминговых сервисах, «Бриллиантовая рука» — уже не общий знаменатель, а артефакт из родительского прошлого. Единый культурный код фрагментируется. То, что объединяло советских и постсоветских людей, для зумеров больше не работает.

Чтение становится элитарным досугом

Что происходит с литературой в этой новой реальности? Борис делает смелый, но отрезвляющий вывод: она возвращается к своей исконной функции. Литература перестаёт быть социальным клеем и политическим рупором и становится тем, чем, по сути, и должна была быть всегда, — способом получения эстетического удовольствия.

«Сейчас, наверное, литература в большей степени стала тем, чем должна была быть всегда. Просто некоторым способом получения эстетического удовольствия — не меньше, но и не больше», — говорит филолог.

И это, как ни странно, делает чтение элитарным занятием. Не в смысле сословной закрытости, а в смысле «удел немногих». Чтобы получать удовольствие от Толстого или Платонова, нужны специфические навыки: умение читать медленно, видеть детали, слышать стиль. Они не даются автоматически, а требуют усилия и интереса. О том, почему школа этим навыкам не учит, я писал в статье «Уроки литературы убивают любовь к чтению?».

Рыбалка, дельтаплан и томик Чехова

Борис предлагает радикально спокойное отношение к этому факту. Чтение художественной литературы — один из видов досуга. Такой же, как рыбалка, вышивание крестиком или полёты на дельтаплане.

«Кто-то любит летать на дельтаплане, кто-то любит рыбачить, а кто-то любит читать литературу, — резюмирует он. — Мне кажется, не нужно преувеличивать значение этого сегмента нашей жизни, но, может быть, и не стоит его приуменьшать».

В этом есть освобождающая правда. Мы больше не обязаны читать классику, чтобы быть «своими». Не обязаны притворяться, что «Война и мир» изменила нашу жизнь. Но если мы всё-таки открываем этот роман и получаем от него странное, почти физическое удовольствие от мастерства автора, мы вступаем в тихий клуб тех, кто понимает, «в чём там прикол». И этот клуб становится всё более редким и ценным.

Так что если вы до сих пор помните, кто такой станционный смотритель и зачем Дуня шила платье, — поздравляю. Вы в элитарном клубе читателей. Без массовости, но с доступом к удовольствию, которое не купишь за деньги.

Почему Пушкина невозможно перевести, как Достоевский создал миф о «загадочной русской душе» и что филологи думают об искусственном интеллекте — смотрите и читайте полную версию нашего разговора с Борисом Ореховым.